— Ну, вот, ничего и не страшно, — пробормотал Зорин.

Поднимались, старательно матерясь, отряхивались. Лишь Листвянский с какой-то кислой физиономией сидел на коленях. Шарил рукой по траве. В другой руке он зажимал вместе с рычагом гранату РГД, которую однажды уже пытался взорвать.

— Опять ты, Саня, за свое, — упрекнул Зорин.

— Так я же на всякий случай, товарищ сержант, — прошептал боец. — А вдруг заметили бы нас, что тогда?

— Молодец, — похвалил Вершинин, — не растерялся. И немцев бы разнесло, и нас. Вставляй обратно чеку и пошли.

— Да не знаю я, где чека, — пробормотал и покраснел как маков цвет боец. — Вроде тут была, не могу найти, выронил, наверное…

— Ну, итить твою налево! — всплеснул руками Дорохов. — А голову ты случайно не выронил?

Ситуация складывалась пикантная. В последующие несколько минут бойцы ползали по траве, пахали носом землю, выискивая двойной кусочек проволоки, похожий на женскую шпильку для волос. А Листвянский сидел на коленях с миной библейского великомученика и побелевшими пальцами сжимал рычаг, предохраняющий боек от удара по капсюлю.

— Ты зачем это сделал, чудо? — шипел Вершинин.

— А я знал? — отбивался Листвянский. — Думал, точно брошу — они же вот, совсем рядом были… Вроде в руке держал, а потом уже нет… Я всю траву вокруг обшарил…

— И что теперь? — ехидно прищурившись, спросил Вершинин.

— А пусть сидит, — махнув рукой, предложил Цыгайло, — а мы пойдем.

— И сколько я так просижу? — уныло пробормотал Листвянский. — У меня уже пальцы затекли.

— Минут пять просидишь, — подумав, сказал Дорохов. — А потом взрывайся, мы уже далеко будем.

— Может, бросим, а? — жалобно протянул Листвянский.

— И думать не смей, — запретил Зорин. — Вся немчура в округе сбежится, вот тогда и повоюем.

Все замолчали и выжидающе уставились на командира — может, у отца родного имеются светлые мысли?