— Ну что, командир, прикончим засранца? — предложил Дорохов после того, как Ланге выдохся. — Вроде все рассказал, нового не придумает.

— Нельзя, — покачал головой Зорин, — языка хотят в штабе. Одно дело — мы с вами напоем, совсем другое — большой немецкий чин. Кому больше доверия? («Что-то тебя заносит, — подумал он. — Пришьют когда-нибудь антисоветчину».) Так что хватаем герра Ланге и тащим на себе за тридевять земель.

— Пусть хоть помоется, — предложил Цыгайло. — Не нанимались мы тут все это нюхать.

Пленный вслушивался в интонации их голосов, переводил испуганные глаза с одного на другого. «Не хочет умирать, — подумал Зорин. — Ну как же, мы не любим СС, у нас две дочери. А сколько русских дочерей вы, суки, уже загубили?!»

— Жалко, я бы прикончил, — опечалился Дорохов. — Ненавижу этих тварей. Ладно вермахт — все понятно, враги, но люди подневольные, мобилизованные. А СС, как известно, дело добровольное…

— Уже нет, — напомнил Зорин. — А вот раньше действительно — только добровольные, сознательные, высокие арийцы, без примесей — и чтобы обязательно знали свою родословную до пятого колена.

— В сорок первом было добровольным… Я бы этих тварей за один лишь Бабий Яр — всех, под корень… — Дорохов сжал кулаки, уставился с ненавистью на пленного, который под таким моральным давлением снова начал ерзать.

— А что у нас в Бабьем Яре? — сглотнув, спросил молодой Листвянский.

— Район такой в Киеве. Между Лукьяновкой и Сырцом. Овраги там здоровые, метров двадцать — двадцать пять глубиной. Как фрицы взяли Киев в сентябре сорок первого, ни дня не было, чтобы в Бабьем Яре кого-ни-будь не расстреливали. Мне сестра рассказывала, она всю оккупацию в Киеве прожила… Айнзатцгруппа «С» доктора Раше, в составе зондеркоманды штандартенфюрера Пауля Блобеля.